Главной темой политических и социологических трудов Рат­ценхофера была эволюция типов человеческих ассоциаций Социальные феномены он сводил к физическим, химическим и биологическим процессам, утверждал биологическую при­роду фундаментальных человеческих инстинктов Согласно Ратценхоферу, любое человеческое существо действует бла­годаря двум основным инстинктам — самосохранения и сек­са Вследствие этого во всех человеческих сообществах царит «абсолютная враждебность» Конфликт — нормальное отно­шение между первобытными ордами Завоевание и последу­ющая эксплуатация пленных составляют экономический и социальный базис возникающего государства Культурные контакты между государствами ограничивают абсолютный контроль государства над индивидами, а длительный процесс ограничения контроля приводит к созданию цивилизации Однако все государственные институты всегда служат целям войны, лишь постепенно приспосабливаясь к служению мир­ным целям По Ратценхоферу, война прогрессивна, посколь­ку остается фактором, усиливающим государственную струк­туру.

Соч : Wesen und Zweck der Polmk Bd 1—3 Lpz , 1893 Die soziologische Erkenntnis Positive Philosophie des sozialen Lebens Lpz , 1898

Процесс рационализации включает, с одной стороны, неус­танную критическую рефлексию, связанную с недоверием к внешне заданным и унаследованным формам, а с другой — веру в безграничные возможности усовершенствования себя самого и окружающего мира посредством логически ясных процедур Процесс рационализации связан с процессами мо­дернизации человеческого менталитета, общественных от­ношений и практик Процедуры модернизации сознания. тщательно осмыслены М. Вебером, различающим четыре типа социального действия целерациональное, ценностно-рацио­нальное, традиционное и аффективное Рационализация мо­жет быть понята как вытеснение первыми двумя типами ос­тальных Т о , процесс рационализации нацелен не только на неупорядоченную психологическую импульсивность, но и на традиционность, становящуюся главным объектом критики. Однако и первые два типа действия оказываются неравно­ценными Процедура отнесения к ценностям противопостав­ляется процедуре отнесения к интересам, ибо только ути­литарно ориентированный субъект признается надежным и предсказуемым партнером в рамках отношений обмена, тог­да как ценностно ориентированные люди ставятся на подо­зрение в качестве носителей пережитков иррационализма и традиционализма Поэтому процесс рационализации пред­полагает размежевание и по линии элита — масса, и внутри элиты.

С одной стороны, процесс рационализации предполагает не­доверие к низовому, массовому сознанию, характеризующе­муся традиционализмом и эффективностью, с другой — все более определенное размежевание с традиционной гумани­тарной элитой, «романтические» ориентации которой делают ее неадаптированной к современному обществу, основан­ному на функциональном принципе и принципе пользы. Парадокс процесса рационализации описан в кибернетике: он означает повышение управляемости, а последняя покупается ценой снижения разнообразия управляемого объекта. В 50-60-х гг. 20 в. процесс рационализации символизировался тех нократической элитой, которая снижала культурное разно­образие общества, «вычищая» т. н. рудименты дотехнической культуры. С 80-х гг. процесс рационализации символизирует­ся экономической элитой, инициирующей монетаристскую революцию и демонтаж всех социокультурных форм, кото­рые не может сдержать рынок. Что касается рационализации общественных отношений и практик, то европейская тради­ция содержит две ее модели. Первая, тоталитарная, появив­шаяся в социальной механике Т. Мора и Т. Кампанеллы, по­лучила рафинированную философскую форму у Г. В. Ф. Ге­геля и реализовалась в марксистском проекте. Эта модель приписывает иррациональность индивидуальному началу и связывает процесс рационализации со всеупорядочивающей деятельностью государства, назначение которого — преодо­леть анархию общественной и личной жизни, подчинив их вездесущему рациональному планированию. Вторая, либе­ральная модель, напротив, находит источники иррациональ­ного как раз в надындивидуальных структурах, порождающих ложные цели и связанные с ними ненужную жертвенность и коллективную расточительность. Т. о., две модели рациона­лизации в философском отношении восходят к оппозиции но­минализм—реализм. Тоталитарная модель процесса рациона­лизации основывается на презумпциях реализма, т. е. припи­сывает рациональность общему, а иррациональность индиви­дуальному, либеральная модель — наоборот. Кажется, многие трагедии европейской культуры (и культур, следующих ее эта­лонам) связаны с неспособностью выйти за пределы жест­ких дихотомий процесса рационализации и уяснить, что эко­номическая и социальная, коллективная и индивидуальная рациональность связаны отношениями дополнительности: рационализацию невозможно обеспечить на путях рыночно­го или антирыночного, индивидуалистского или коллективи­стского «монизма». Иными словами, процесс рационализации следует понимать именно как процесс, требующий перманент­ных творческих усилий, неустанной балансировки разнород­ных начал; ни в каком «автоматическом» режиме следования какой-либо модели или системе правил он недостижим. Этот вывод может быть представлен как экспликация теоре­мы К. Гёделя о принципиальной неполноте формальных сис тем. Европейский миф о завершении процесса рационализа­ции как «конце истории», нашедший свое выражение в двух великих учениях — марксистском и либеральном, может быть понят как симптом ослабления потенциала культуры, уходя­щей от риска перманентного творчества.

На уровне социальной системы функцию адаптации обеспечивает экономическая подсистема, функцию целедостиже-ния — политическая, интеграции — правовые институты, а воспроизводства структуры — культура (система верований, мораль, органы социализации индивида). Структурно-функциональный анализ Парсонса был сосредоточен гл. о. на исследовании механизмов функционирования общества. Обратившись в конце жизни к проблеме общественного развития, Парсонс рассматривал его в духе эволюционной теории, положив в основу принцип функциональной дифференциации. Появление качественно нового в ходе общественного развития в сущности отрицалось. Теоретико-методологические концепции Парсонса оказали значительное влияние на современную западную социологию и продолжают развиваться и уточняться. Вместе с тем консерватизм и чрезмерная усложненность его концепции стали объектом критики радикально настроенных социологов.

Соч.: Общетеоретические проблемы социологии.— В кн.: Социология сегодня. М., 1965; Система современных обществ. М., 1997; The Structure of Social Action. N.Y., 1937; The social System. N.Y., 1951; Societies: Evolutionary and comparative Perspectives. Englewood Cliffs (N. J.), 1966; Action Theory and the Human Condition. N. Y, 1978.

Во 2-й пол. 19 — нач. 20 в. в процессе развития буржуазных социально-политических отношений и их демократизации, развертывания рабочего движения, конституционализации государственного строя возникают современные политические партии с относительно широкой социальной основой и первые социалистические партии, которые впоследствии стали массовыми (в Германии — в 1875, в России — в 1898, в подполье, в Англии — в 1900, во Франции — в 1905). Этот период можно считать началом активного «партийного строительства» с общими проблемами: расширения и укрепления социальной поддержки, стабильного электората, совершенствования партийной организации; оформилось деление на правые, левые, центристские партии. В то же время возникали и развивались партии заговорщического и революционного типов — от итальянских карбонариев, русских народников и народовольцев до российских социал-демократов, социалистов-революционеров, анархистов и пр. После 1-й мировой войны и Октябрьской революции произошло историческое размежевание политических систем разных типов (наметившееся в начале века) на буржуазные, социал-реформистские и коммунистические (и т. н. рабочие) политические партии. Все партии становились массовыми и аппаратными — с развитой пирамидальной иерархией управления и руководства, со своими институтами пропаганды, партийной учебы, воспитания кадров и т. п. Наиболее крупные и организованные политические партии становились способными к длительному политическому действию, решению больших общественных задач и управлению государством вплоть до подчинения общества своим партийным целям. Этот процесс завершился в 30-х гг. 20 в. — кризисом системы политических партий: предельным усилением правящих партий тоталитарных государств, переходом к однопартийной системе и разрывом с традиционной либерально-буржуазной многопартийностью. Развился феномен специфической «партийной жизни» со сложными внутрипартийными отношениями, фракционными трениями и дискуссиями, заговорами и интригами, которые все в конце концов были подавлены. Политические партии тоталитарного типа добивались безусловной дисциплины, идеологической чистоты и преданности делу и руководству. Монолитизм, однако, быстро вылился в иррациональную превращенную форму дееспособной политической организации — инертную, бюрократизированную и замкнутую гиперструктуру, просвещенное руководство — в вождизм, управление страной — в ее эксплуатацию. Политический курс уводил от действительности, идеология становилась все более формальной. Попытки решить непосильные исторические задачи (создать новые империи — Германия, Италия, Япония, принципиально новый общественный строй — Советский Союз) в конечном счете привели к крушению тоталитарной однопартийности.

Партийные системы демократических режимов исключают крайний радикализм, однако в их политико-идеологическом спектре или за его пределами иногда находят себе место и ультраправые и левые партийные группировки. Параллельно могут возникать и т. н. электоральные партии, создаваемые ради проникновения в парламент и иные выборные организации каких-либо лиц, группировок и идей.

Соч.: Избр. социально-политические и философские произведения, т. 1-2. М., 1952-56; Избранное. М, 1984.

Физикалистский импульс этому течению задал Р. Карнап (1931), в рамках концепции единой науки выдвинувший идею трансляции языка психологии на язык физики. Г. Фейгл (1958) счел эту идею нереальной и предложил тезис о тождестве духовного и физического, согласно которому ментальные термины обычного языка и нейрофизиологические термины, используемые в науке для описания сознания, семантически различаются между собой, однако относятся к одному и тому же референту. Данное тождество не является эмпирическим или логическим, оно подобно тождеству терминов «Утренняя звезда» и «Вечерняя звезда», относящихся к одному и тому же объекту — планете Венера. Австралийские философы Дж. Дж. Смарт (1963) и Д. Армстронг (1968) предложили другое толкование тождества: высказывания о ментальных состояниях могут быть транслированы в то, что Дж. Райл назвал «предметно-нейтральными» высказываниями, какими мы пользуемся, напр., когда говорим: «Что-то вызывает рак», не зная подлинных причин рака. Философ может предполагать, что это «что-то» и есть процессы мозга, однако подтверждением могут служить только эмпирические исследования ученых. Логические трудности данной позиции связаны с отождествлением разнородного: ощущение запаха розы и нейрофизиологические процессы — это не одно и то же. Более радикальная стратегия предложена элиминативизмом: вовсе изъять категорию «сознание» из философского языка. П. Фейерабенд (1963), одним из первых высказавший эту идею, утверждал, что с созданием совершенного материалистического языка ментальные термины изменят свой смысл и будут вытеснены научными. Р. Рорти (1965) поддержал эту идею: вытеснение менталистского языка научным будет происходить так же, как в медицине при объяснении болезней происходила элиминация средневекового «языка ведьм». Всякое сущее для того, чтобы его признать объектом интерсубъективного обсуждения, должно быть фиксировано в языке; понятие сознания не имеет референта, лингвистически невыразимо, строится на ложной посылке об интроспективном доступе сознающего к своему сознанию, поэтому его нельзя признать особой реальностью. «Природа сознания» исчерпывается социолингвистической коммуникацией и поведением людей (1979). П. Черчленд (1984) считает ложными стратегии на трансляцию языков (Р. Карнап) или установление тождества (Г. Фейгл, Дж. Дж. Смарт, Д. Армстронг) из-за допущения в них возможности интертеоретической редукции высказываний «фолк-психологии» к высказываниям научной психологии, пользующейся нейрофизиологическим языком. В сфере «фолк-психологии» объяснения опираются на посылки, не имеющие интерсубъективной значимости: они выражают информацию от первого лица — «я чувствую боль», которая у другого лица может иметь качественно другое основание. Поскольку терминам «фолк-психологии» нет точных коррелятов в научном языке, ее понятия ждет такая же судьба элиминации, которая постигла физические понятия «флогистон», «движущиеся небесные сферы» и др. Основная трудность тезиса об элиминации категории «сознание» состоит в его противоречии субъективной уверенности человека в реальности собственного сознания и прямого доступа к своему Я. Вызывает сомнение возможность, не прибегая к ментальному языку, выразить богатую гамму человеческих чувств (Дж. Серль, Т. Нагель). Не отрицая конкуренции языка фолк-психологии и научного языка, многие критики видят в ней процесс взаимной коррекции, а не вытеснения. Стратегия более умеренных функционалистских теорий строится на использовании компьютерных аналогий. Сознание рассматривается как интегрированная система психологических состояний индивида, каждый элемент которой соотносится со всеми др. элементами и каждая новая информация — с его верованиями в прошлом. Считается, что потенциальные каузальные взаимоотношения психологических состояний в принципе могут быть актуализированы в разных физических структурах — в человеческом теле, «твердой» программе компьютера и др. Сторонники функционалистской теории X. Патнэм (1960), Д. Деннет (1978) утверждают, что ментальные состояния реализуются в теле таким же образом, каким «мягкая» программа компьютера реализуется в «жесткой». Трудность функционализма состоит в том, что, если отбросить компьютерные аналогии, он воспроизводит старый бихевиоризм, т. е. позицию, отождествляющую сознание с диспозицией организма вести себя определенным образом в ответ на соответствующие стимулы. Имеются и другие версии научного материализма — эмерджентный материализм (М. Бунте, Дж. Марголис), теоретический материализм (Дж. Корнмен) и др. Загадка отношения духовного и телесного активизировала не только антикартезианскую, но и картезианскую традицию философской мысли, точно так же апеллирующую к науке, но и настаивающую на уникальности и нередуцируемости феномена сознания. В современном дуализме множество позиций: интеракционизм (К. Поппер, Дж. Экклз), дуализм свойств, эпифеноменализм, психофизический параллелизм и др. Признание реальности или нереальности сознания в конечном счете зависит от того, какая гипотеза принимается за стратегическую: о наличии у человека природной диспозиции к усвоению языка (в терминах Н. Хомского — «ментального органа языка»), иди гипотезу о чистой социальности языка. Др. словами, спор монистов и дуалистов упирается в решение фундаментальной проблемы об отношении биологического и социального.

В 1970-80-х гг. концепция «научного реализма» развивается в плане уточнения исходных установок, дифференцирования заключенных в них смыслов, с тем чтобы отказаться от утверждений, ведущих к парадоксам, но сохранить основное содержание концепции. Так, предлагалось различать тезисы «семантического реализма» (теоретические термины обладают референцией, т. е. непустым множеством значений), «эпистемического реализма» (теоретические высказывания могут быть верифицированы, т. е. являются истинными или ложными) и метафизического реализма» (верификация теоретических высказываний и теорий в целом детерминируется существующей независимо от нашего знания «реальностью»; истинность таких высказываний и теорий — это «соответствие с реальностью самой по себе»). Тезис «метафизического реализма» в настоящее время утратил своих сторонников из числа тех, кто в большей степени тяготел к аналитическому стилю в философии. С его критикой выступили не только последовательные инструменталисты, но и попперианцы (Дж. Уоррэл и др.), сторонники «историцистской» философии науки (Т. Кун, П. Фейербенд и др.), прагматисты (Н. Решер и др.), сторонники структуралистской» концепции научных теорий (Дж. Снид, В.Штегмюллер и др.); к этой критике присоединились У. Селлерс. X. Патнэм, М. Хессе. Тезис «эпистемического реализма» интерпретируется т. о., чтобы отмежеваться от «корреспондентом теории истины»: формулируются такие критерии верификации, которым теории подчинялись бы как нечто цене как множества проверяемых высказываний. Чаще; это прагматические критерии — когерентность, успешность объяснения, простота, экономность и пр. Используются идеи Ч. Пирса: истинность теоретического знания понимается как предел, к которому бесконечно приближается исследование, направляемое нормативными критериями на-: Вопрос об объективной реальности решается в духе идей Какта: роль априорных форм чувственности и рассудка, выступавших у Канта гарантами истинности синтетических суждений в «научном реализме» играют «концептуальные каркасы» научных теорий; понятие истины трактуется в духе релятивизма и плюрализма. Тезис «семантического реализма» требует реформы теории референции (X. Патнэм, С. Крипке, Д. Дэвидсон и др.): значение термина не отождествляется с объектом, на который «указывает» этот термин, а представляет собой сложную систему, включающую также стереотипы указания на «образец» референта, социолингвистически обусловленные описания ситуаций применения термина в актах речевой коммуникации, условия, при которых суждение, включающее данный термин, признается истинным и т. д. Т. о., значения научных понятий «привязываются» к прагматике их использования. Это создает основу компромисса между сторонниками «научного реализма» и их оппонентами. Признавая неоспоримый факт научного прогресса, приверженцы «научного реализма» не могут непротиворечиво его объяснить, колеблясь между представлением о познании как приближении к миру «вещей-в-себе», с одной стороны, и релятивизмом — с другой. В целом «научный реализм» может рассматриваться как форма внутренней самокритики современной философии науки, как ее стремление опереться на науку в противовес иррационализму и скептицизму.

В санкхье манас вместе с аханкарой (эго) и буддхи (интел­лектом) формирует внутренний орган (см. Антахкарана). В вайшешике манас выступает в качестве своеобразного помощ­ника атиана, существование которого объясняет, почему в од­ном случае познавательный контакт атмана, органов чувств и объектов приводит к возникновению знания а в другом слу­чае пе приводит, почему акты познания возникают не одно­временно, а последовательно, каким образом происходит при­поминание (см. Смрити), а также восприятие внутренних эмоциональных состояний (радости, страдания и т. п.). В отличие от ведантистов, считавших манас всепроникающим, подобно Атману и мимансака Кумарила Бхатты, видящего в нем субстанцию среднего размера, вайшешика представляет манас как особого рода атом (anu). Атомарностью манаса вайшешики объясняли составленность процесса познания из серии актов: манас, в силу своего крайне малого размера, спо­собен в единицу времени вступить в контакт только с одним органом чувств и породить в душе только одну единицу зна­ния. Манас — материален (murta), но в отличие от обычных материальных вещей, постоянно активен, способен переме­шаться очень быстро и даже выходить за пределы тела (в осо­бых йогических состояниях). Благодаря его скорости, смена чувственных восприятий (визуальных, слуховых и т. п. ) про­исходит так быстро, что человеку кажется, что он видит, ося­зает и слышит одновременно.

Помимо учений, связывающих манас с определенными пси­хическими функциями, он часто символизирует некую эмпи­рическую ментальность, необработанный ум, чуждый ду­ховной дисциплине и потому постоянно мечущийся. Так, в мимансе манас уподобляется демону, являющемуся причиной всех несчастий человека («нет у человека худшего врага, чем манас). В учениях йоги неустойчивость манаса (синоним чит-та-вритти) считается препятствием к освобождению мокша (см. Мокша), поэтому его стабилизация выступает одной из главных задач йога.